Величавые рукавицы со знаком медведя

Н.А.Заболоцкий. Столбцы и поэмы ( гг)

он для дела -- С цыплячьим знаком на груди Росток болезненного тела. А там Тут стояли две-три хаты Над безумным ручейком Идет медведь . Грянул свет, И шар поднялся величавый, И птицы пели над. +2 к выносливости, +3 к силе; со знаком медведя (Шанс: %) +3 к выносливости, +3 к силе; с заслоном от огня (Шанс: %) +5 к сопротивлению огню. +3 к духу, +3 к выносливости; со знаком медведя (Шанс: %) +2 к выносливости, +2 к силе; со знаком медведя (Шанс: %) +3 к выносливости, +2 к.

Дверь в гостевое крыло тоже не открывается, мы ее захлопнули, когда выходили, ключа у нас нет, да и зачем он нам нужен? Сидим, дышим, смотрим, молчим. Звезда с звездою говорит… Вот почему именно пустыня у поэта внемлет Богу?

Почему не поле, не река, почему не реалии Пензенской губернии или хотя бы Кавказа? Я догадываюсь, какой будет ответ на мой риторический вопрос, но мне совсем не хочется вдаваться в лингвистические тонкости русского языка.

Мне хочется думать, что поэт действительно знал про эту тишину и бездонное небо Аризоны, про эту гравийную дорожку в луче фонарика. Настоящие стихи ведь всегда не только смысл и звучание, но еще и пророчество. На Литургии я причастилась, отец Андрей разрешил, хотя мы и пропустили вечерню. Обрядовая сторона Таинства несколько отличается от того, к чему я привыкла в нашей церкви. Здесь не положено целовать Чашу, a после Причастия выносят колево кутью: Запивают Причастие святой водой, а не теплотой, как у.

Перед началом службы, да и во время нее слышится ритмическое постукивание: В музыке, тем более православной, я полный профан, но даже мне понятно, что монахини поют по-другому, не так, как в нашей церкви. Мне сказали, что сербская православная музыка тесно связана с византийскими литургическими песнопениями и сербской народной песней. Хор звучит очень мелодично и распевно. Наверное, так поют Ангелы. После завтрака сестра Джиованна повела нашу паломническую группу в часовню святой Анастасии, первую церковь монастыря.

Раньше это место, где сейчас стоит обитель, называлось Ранчо под голубыми небесами. Владел этой землей более тридцати лет некий Бен Смит.

Бен Смит был глубоко верующим человеком: В этой часовне даже проходили бракосочетания. Бен Смит любил свой дом и участок, но так уж случилось, что ему пришлось выставить его на продажу.

И тут начинается другая история. Они собирались вместе в арендованном помещении, но мечтали о настоящем, о своем монастыре. Конечно, хотелось бы построить монастырь в благословенном климате Северной Калифорнии, в краю древних секвой, где зелень и прохлада.

Но Калифорния — штат дорогой. И тогда в году возникла идея начать строительство в Аризоне, где уже был мужской монастырь святого Антония, основанный старцем Ефремом Мораитисом. Перспектива жизни в пустыне сначала пугала монахинь. Но потом на смену эмоциям пришел здравый смысл. При ближайшем рассмотрении земля, которую посоветовал купить старец Ефрем, земля Бена Смита, отвечала всем условиям для устройства монастыря.

Главное — здесь были источники хорошей чистой воды на сегодняшний день в монастыре семь источников. А наличие готовой часовни, пусть и требовавшей хорошего ремонта, тоже было серьезным аргументом в пользу покупки.

Сделка состоялась в январе года. Часовня получила имя святой Анастасии Сербской — основоположницы женского монашества в Сербии, жены преподобного Симеона Мироточивого, матери двух святых: В монастыре находится частица мощей этой удивительной святой: В этой часовне и молились сестры — до самого того дня памяти святого Паисия Величковского в году, когда была совершена первая Литургия в новом, еще далеко не завершенном здании кафоликона — главного соборного храма монастыря, посвященного Успению Божией Матери.

Бен Смит был частым гостем монастыря, он приезжал на церковные праздники до самой своей смерти. Говорят, что в конце жизни он был готов перейти в Православие, но не хотел огорчать семью. А про кафоликон он сказал, что это самое прекрасное зрелище, которое он когда-либо видел в своей жизни. Листаю фотоальбом, посвященный монастырю. Экскаватор, а рядом сестры с лопатами.

Сестры на разобранной крыше часовни. Амбар, на полу которого монахини спали первые полтора года. Архитектурный проект стоит дорого, и сестры воспользовались готовым проектом, который был подарен монастырем святого Антония. Нарядный, праздничный храм посредине пустыни виден издалека.

Палевые стены, красные крыши куполов прекрасно вписываются в местный ландшафт. Высокие своды и изящные арки зрительно увеличивают пространство: Над внутренним убранством храма работали православные художники из Сербии, Румынии, России.

Резной деревянный иконостас редкостной красоты, вся резьба по дереву в храме выполнена румынской монахиней. Занавески и вышивка — тоже работа румынских сестер, каменный пол делали местные аризонские мастера.

Распятие и царские врата, иконы в боковых часовнях капеллах написаны русским художником. В Успенском храме обители После экскурсии в часовню и кафоликон нам предстоит встреча с сестрой Назарией.

Величавые набедренники

Сестра родом из Колумбии, в монашестве уже 20 лет. Мы рассаживаемся тесным кружком в часовне, посвященной святителю Иоанну Максимовичу и святителю Николаю Велимировичу. Сестра Назария очень милая, у нее тихий нежный голос и прелестная застенчивая улыбка. Мы говорим о литургическом годе, о церковных праздниках и обрядах, о национальных особенностях Православия, таких, например, как канон Крестной Славы — праздник крещения рода в Сербской Православной Церкви.

Вспоминаем добрые традиции, например, русский обычай печь жаворонков из теста весной в день памяти сорока мучеников Севастийских. Монастырь принимает около сотни гостей в месяц, это большая работа. И дело не только в том, что всех нужно разместить и обустроить. Нужно еще и духовно окормить людей, чтобы паломничество не превратилось в обычную туристическую экскурсию.

Мы здесь всего один день, а столько уже всего увидели и услышали. Распорядок дня очень плотный. С нами постоянно занимаются, к нам очень внимательны. А мы ведь тут не единственные паломники. Народ едет из разных штатов: Северной Каролины, Вермонта, Массачусетса. В очереди на исповедь к отцу Дорофею я разговорилась с женщиной из штата Вашингтон, она и ее муж — университетские преподаватели, сейчас на пенсии, выращивают знаменитые вашингтонские яблоки.

Жаль, что мало времени на знакомства и разговоры: Познакомились с Кристиной, она живет в монастыре месяц. Недавно вернулась с Филиппин, где два года работала в американском Корпусе мира с проблемными детьми из неблагополучных семей.

Оказывается, Кристина четыре раза была в России с протестантской миссией, а в результате крестилась в Православие в году. Сейчас собирается в колледж, хочет изучать медицинский массаж и физиотерапию.

В монастырь приехала за благословением. Матушка Михаила ее планы одобрила. Пятница Монастырское кладбище После службы и завтрака мы снова встречаемся с сестрой Назарией. Сегодня наши занятия проходят в часовне святого Паисия, и мы говорим о молитве.

Как творить Иисусову молитву, как готовить себя к молитве, даже как правильно дышать при молитве, как творить земные поклоны. Преподобный Паисий приводил многочисленные доказательства и свидетельства святоотеческого почитания умной молитвы: И опять та же тема, что и во вчерашней беседе: Обряды, традиции, как и выработанные веками правила, приближают тебя к сущности.

Сестра несколько раз повторяет слово glimpse — намек, проблеск понимания, хотя бы мимолетное постижение сути. Постижение не бывает легким, это всегда молитва и труд, не только духовный труд, но и физический. Здесь уже девять могил. В них похоронены люди, так или иначе близкие монастырю. Друзья, жертвователи, прапраправнучка вождя доблестных апачей, когда-то владевших этой землей… Самая трогательная история — про русскую девочку Катю, хотевшую стать монахиней и умершую в шесть лет от опухоли мозга.

Сестра предлагает нам помолчать и посмотреть на пустыню, которая расстилается перед нами: На праздник Пасхи детей, которые гостят в монастыре, приводят сюда, в пустыню, благо далеко идти не надо, пустыня здесь начинается сразу: Детям позволяют сколько угодно кричать: И детские голоса звенят над обычно тихим монастырем и безмолвной пустыней, прославляя Светлое Воскресение.

Сестра Назария обещает нам сегодня еще одну, более длительную прогулку по пустыне. И вот, сразу после вечерней службы мы снова идем по тропинке. Храм и кладбище остаются позади, солнце еще довольно высоко, но оно уже не такое яркое. Совсем недавно был сильный ливень, и пустыня откликнулась на дождь, щедро разлив повсюду золотые лужицы дикой календулы.

Кактус цветет раз в год, некоторые разновидности всего один день, точнее, одну ночь, поскольку раскрывается этот цветок только ночью. Он бывает белого цвета или нежно-палевых оттенков. Днем кактус можно и не заметить — настолько он невзрачен. Но есть и другой способ найти спрятавшийся цветок — от него исходит дивный аромат. Здесь, в Аризоне, королева ночи обычно цветет перед Троицей.

Сестры находят цветущие кактусы по аромату, выкапывают и в праздничный день ставят по обе стороны двери, ведущей в храм. Сестра Назария советует нам внимательно глядеть под ноги, сейчас сезон гремучих змей. О них нас уже предупреждали в монастыре. Желательно бросать камешки гравия перед собой, когда идешь, чтобы предупредить змею о своем появлении.

Помимо змей в пустыне водятся дикие койоты, кабаны, мексиканские волки, а еще gila monster — диковинная ядовитая ящерица, более полуметра длиной, похожая на маленького динозавра.

Гремучая змея укусила в прошлом году козла, а койоты съели любимую монастырскую кошку. От всей этой пестрой и недружелюбной компании безобидную полезную живность — коз, кур, уток, поросят — охраняют монастырские собаки, белоснежные голубоглазые красавицы. Одна из сторожевых собак даже натренирована на поиск змей. Зимой здесь очень много черных медведей, на вершинах лежит снег, и мишки не уходят за перевал, остаются.

Но близко к монастырю медведи, к счастью, не подходят, предпочитают оставаться на склонах гор. Навстречу нам катит маленький колесный трактор, в нем две монахини. Они передают сестре Назарии ключи от пикапа, который сестры оставили для нас в конечной точке нашего похода.

Назад мы поедем на машине, ночью по пустыне ходить пешком опасно, как вы уже поняли. С двумя монахинями из Румынии приключилась недавно такая история. Сестры сначала посетили монастырь святого Антония, а оттуда решили перебраться в святой Паисий. Между двумя пустынными монастырями, мужским и женским, часа три езды.

Монахини-румынки позаимствовали у кого-то машину — и в путь. Сбились с дороги, каким-то образом заехали в песок и, естественно, застряли. Просидели там несколько часов. Спас их местный шериф. Хорошо, что связь была а это в пустыне далеко не всегда гарантировано и телефон, который был у монахинь, не успел разрядиться.

Шериф привез их в монастырь и подарил на память свою шерифскую звезду. Не каждый день доводится спасать молоденьких монахинь, да еще из Румынии. Девчонки монахини, прощу прощения были на седьмом небе от такого приключения.

В общем, все остались довольны. Так за разговорами мы добираемся до цели нашего небольшого путешествия. Круглая площадка со скамейками, с нее вид на монастырь, на розовые в закатных лучах горы, на местные достопримечательности.

Крутим головой на все градусов обзора: На горе Грахам, самой высокой горе региона, находится обсерватория с самым продвинутым в мире телескопом, а также индейская резервация, где проживают потомки бывших великих апачей.

Очень красивый каньон, его называют Малым Большим каньоном. Река Чико, один из притоков Колорадо, сейчас в ней воды нет, но когда идут дожди, разливается местной Ниагарой. Один из друзей монастыря в такой сезон свернул не в ту сторону и въехал прямо в бурлящую реку. Хорошо, что за ним ехал напарник, а то могло бы кончиться грустно. Но мы здесь не только для того, чтобы любоваться дивным видом.

Сестра Назария попросила нас не приходить сюда с пустыми руками или, точнее, с пустой душой, а принести свой ответный дар этой красоте и покою, этому сотворенному миру. И мы делимся — кто чем. Отец Андрей вспомнил учение преподобного Максима Исповедника о предвечных Божественных идеях, согласно которым творится мир. Все дышат, как сапожники, Во рту слюны навар кудрявый. Иные, даже самые безбожники, Полны таинственной отравой. Другие же, суя табак в пустую трубку, Облизываясь, мысленно целуют ту голубку, Которая пред ними пролетела.

Вой всюду в зале тут стоит, Кромешным духом все полны. Но музыка опять гремит, И все опять удивлены. Лошадь белая выходит, Бледным личиком вертя, И на ней при всем народе Сидит полновесное дитя. Вот, маша руками враз, Дитя, смеясь, сидит анфас, И вдруг, взмахнув ноги обмылком, Дитя сидит к коню затылком. А конь, как стражник, опустив Высокий лоб с большим пером, По кругу носится, спесив, Поставив ноги под углом.

Тут опять всеобщее изумленье, И похвала, и одобренье, И, как зверек, кусает зависть Тех, кто недавно улыбались Иль равнодушными казались. Мальчишка, тихо хулиганя, Подружке на ухо шептал: Она же, к этому привыкнув, Сидела тихая, не пикнув. Закон имея естества, Она желала сватовства. Но вот опять арена скачет, Ход представленья снова начат. Два тоненькие мужика Стоят, сгибаясь, у шеста.

Один, ладони поднимая, На воздух медленно ползет, То красный шарик выпускает, То вниз, нарядный, упадет И товарищу на плечи Тонкой ножкою встает. Потом они, смеясь опасно. Ползут наверх единогласно И там, обнявшись наугад, На толстом воздухе стоят. Они дыханьем укрепляют Двойного тела равновесье, Но через миг опять летают, Себя по воздуху развеся. Тут опять, восторга полон, Зал трясется, как кликуша, И стучит ногами в пол он, Не щадя чужие уши.

Один старик интеллигентный Сказал, другому говоря: Здесь нахожу я греческие игры, Красоток розовые икры, Научных замечаю лошадей, -- Это не цирк, а прямо чародей! На последний страшный номер Вышла женщина-змея. Она усердно ползала в соломе, Ноги в кольца завия. Проползав несколько минут, Она совсем лишилась тела. Тут пошел в народе ужас, Все свои хватают шапки И бросаются наружу, Имея девок полные охапки. Но воры были невидимки: Они в тот вечер угощали Своих друзей на Ситном рынке.

Над ними небо было рыто Веселой руганью двойной, И жизнь трещала, как корыто, Летая книзу головой. Они во тьме ночной Стоят над миром каменной стеной. Рогами гладкими шумит в соломе Покатая коровы голова. Раздвинув скулы вековые, Ее притиснул каменистый лоб, И вот косноязычные глаза С трудом вращаются по кругу. Лицо коня прекрасней и умней. Он слышит говор листьев и камней. Он знает крик звериный И в ветхой роще рокот соловьиный. И зная все, кому расскажет он Свои чудесные виденья?

На темный небосклон Восходят звезд соединенья. И конь стоит, как рыцарь на часах, Играет ветер в легких волосах, Глаза горят, как два огромных мира, И грива стелется, как царская порфира. И если б человек увидел Лицо волшебное коня, Он вырвал бы язык бессильный свой И отдал бы коню. Поистине достоин Иметь язык волшебный конь! Мы услыхали бы слова.

Слова большие, словно яблоки. Густые, Как мед или крутое молоко. Слова, которые вонзаются, как пламя, И, в душу залетев, как в хижину огонь, Убогое убранство освещают. Слова, которые не умирают И о которых песни мы поем. Но вот конюшня опустела, Деревья тоже разошлись, Скупое утро горы спеленало, Поля открыло для работ.

И лошадь в клетке из оглобель, Повозку крытую влача, Глядит покорными глазами В таинственный и неподвижный мир. Справляя жизнь, рождаясь от людей, Мы забываем о деревьях. Они поистине металла тяжелей В зеленом блеске сомкнутых кудрей. Иные, кроны поднимая к небесам, Как бы в короны спрятали глаза, И детских рук изломанная прелесть, Одетая в кисейные листы, Еще плодов удобных не наелась И держит звонкие плоды.

Так сквозь века, селенья и сады Мерцают нам удобные плоды. Нам непонятна эта красота - Деревьев влажное дыханье. Вон дровосеки, позабыв топор, Стоят и смотрят, тихи, молчаливы.

Кто знает, что подумали они, Что вспомнили и что открыли, Зачем, прижав к холодному стволу Свое лицо, неудержимо плачут?

Вот мы нашли поляну молодую, Мы встали в разные углы, Мы стали тоньше. Головы растут, И небо приближается навстречу. Затвердевают мягкие тела, Блаженно древенеют вены, И ног проросших больше не поднять, Не опустить раскинутые руки.

Глаза закрылись, времена отпали, И солнце ласково коснулось головы. В ногах проходят влажные валы. Уж влага поднимается, струится И омывает лиственные лица: Земля ласкает детище. А вдалеке над городом дымится Густое фонарей копье. Был город осликом, четырехстенным домом. На двух колесах из камней Он ехал в горизонте плотном, Сухие трубы накреня.

Пустые облака, Как пузыри морщинистые, вылетали. Шел ветер, огибая лес. И мы стояли, тонкие деревья, В бесцветной пустоте небес. Кто им зваться повелел? Равномерное страданье - Их невидимый удел. Бык, беседуя с природой, Удаляется в луга. Над прекрасными глазами Светят белые рога. Речка девочкой невзрачной Притаилась между трав, То смеется, то рыдает, Ноги в землю закопав. Вся природа улыбнулась, Как высокая тюрьма.

Каждый маленький цветочек Машет маленькой рукой. Бык седые слезы точит, Ходит пышный, чуть живой. А на воздухе пустынном Птица легкая кружится, Ради песенки старинной Нежным горлышком трудится. Перед ней сияют воды, Лес качается, велик, И смеется вся природа, Умирая каждый миг. Солнце жаркое, простое, Льет на них свое тепло.

Меж камней тела устроя, Змеи гладки, как стекло. Прошумит ли сверху птица Или жук провоет смело, Змеи спят, запрятав лица В складках жареного тела. И загадочны и бедны, Спят они, открывши рот, А вверху едва заметно Время в воздухе плывет.

Год проходит, два проходит, Три проходит. Наконец Человек тела находит -- Сна тяжелый образец. Оправдать ли их умом? Но прекрасных тварей груда Спит, разбросана кругом. И уйдет мудрец, задумчив, И живет, как нелюдим, И природа, вмиг наскучив, Как тюрьма стоит над. Брось житье, иди за мною, У меня во гробе тихо.

Белым саваном укрою Всех от мала до велика. Не грусти, что будет яма, Что с тобой умрет наука: Поле выпашется само, Рожь поднимется без плуга. Солнце в полдень будет жгучим, Ближе к вечеру прохладным.

Ты же, опытом научен, Будешь белым и могучим С медным крестиком квадратным Спать во гробе аккуратном". Дай мне малую отсрочку, Отпусти. А там Я единственную дочку За труды тебе отдам". Смерть не плачет, не смеется, В руки девицу берет И, как полымя, несется, И трава под нею гнется От избушки до ворот.

Холмик во поле стоит, Дева в холмике шумит: Тяжело лежать в могиле, Губки тоненькие сгнили, Вместо глазок -- два кружка, Нету милого дружка! Мир над миром существует, Вылезай из гроба прочь! Слышишь, ветер в поле дует, Наступает снова ночь. Караваны сонных звезд Пролетели, пронеслись. Кончен твой подземный пост, Ну, попробуй, поднимись! И лопнула по швам. И течет, течет бедняжка В виде маленьких кишок. Где была ее рубашка, Там остался порошок. Изо всех отверстий тела Червяки глядят несмело, Вроде маленьких малют Жидкость розовую пьют.

Была дева -- стали щи. Смех, не смейся, подожди! Солнце встанет, глина треснет, Мигом девица воскреснет. Из берцовой из кости Будет деревце расти, Будет деревце шуметь, Про девицу песни петь, Про девицу песни петь, Сладким голосом звенеть: Ветер в поле улетел, Месяц в небе побелел.

Мужики по избам спят, У них много есть котят. А у каждого кота Были красны ворота, Шубки синеньки у них, Все в сапожках золотых, Все в сапожках золотых, Очень, очень дорогих Спит животное Собака, Дремлет птица Воробей. Толстозадые русалки Улетают прямо в небо, Руки крепкие, как палки, Груди круглые, как репа. Ведьма, сев на треугольник, Превращается в дымок. С лешачихами покойник Стройно пляшет кекуок. Вслед за ними бледным хором Ловят Муху колдуны, И стоит над косогором Неподвижный лик луны.

Над землей большая плошка Опрокинутой воды. Леший вытащил бревешко Из мохнатой бороды. Из-за облака сирена Ножку выставила вниз, Людоед у джентльмена Неприличное отгрыз. Все смешалось в общем танце, И летят во сне концы Гамадрилы и британцы, Ведьмы, блохи, мертвецы. Кандидат былых столетий, Полководец новых лет, Разум мой!

Уродцы эти - Только вымысел и бред. Только вымысел, мечтанье, Сонной мысли колыханье, Безутешное страданье,- То, чего на свете. Разум, бедный мой воитель, Ты заснул бы до утра. День прошел, и мы с тобой - Полузвери, полубоги - Засыпаем на пороге Новой жизни молодой. Засыпай скорей и ты!

От нее расходятся члены, Одетые в круглые листья. Собранье таких деревьев Образует лес, дубраву. Но определенье леса неточно, Если указать на одно формальное строенье. Толстое тело коровы, Поставленное на четыре окончанья, Увенчанное хромовидной головою И двумя рогами словно луна в первой четверти. Тоже будет непонятно, Также будет непостижимо, Если забудем о его значенье На карте живущих всего мира.

Дом, деревянная постройка, Составленная как кладбище деревьев, Сложенная как шалаш из трупов, Словно беседка из мертвецов, -- Кому он из смертных понятен, Кому из живущих доступен, Если забудем человека, Кто строил его и рубил?

Человек, владыка планеты, Государь деревянного леса, Император коровьего мяса, Саваоф двухэтажного дома, -- Он и планетою правит, Он и леса вырубает, Он и корову зарежет, А вымолвить слова не. Но я, однообразный человек, Взял в рот длинную сияющую дудку, Дул, и, подчиненные дыханию, Слова вылетали в мир, становясь предметами. Корова мне кашу варила, Дерево сказку читало, А мертвые домики мира Прыгали, словно живые. Пук травы зачем висит, Между волн его сокрыт? Это множество воды Очень дух смущает.

Лучше б выросли сады Там, где слышен моря вой. Лучше б тут стояли хаты И полезные растенья, Звери бегали рогаты Для крестьян увеселенья.

Лучше бы руду копать Там, где моря видам гладь, Сани делать, башни строить, Волка пулей- беспокоить, Разводить медикаменты, Кукурузу молотить, Деве розовые ленты В виде опыта дарить.

В хороводе бы скакать, Змея под вечер пускать И дневные впечатленья В свою книжечку писать. Над ними дедовский фонарь Висел, роняя свет на пир. Фонарь был пышный и старинный, Но в виде женщины чугунной.

Та женщина висела на цепях, Ей в спину наливали масло, Дабы лампада не погасла И не остаться всем впотьмах. У стен -- с провизией сундук, Там -- изображение кумира Из дорогого алебастра. В горшке цвела большая астра.

И несколько стульев прекрасных Вокруг стояли стен однообразных. Иногда они вскакивали, Хватались за ножки своих бокалов И пронзительно кричали: Ираклий был лесной солдат, Имел ружья огромную тетерю, В тетере был большой курок.

Нажав его перстом, я верю, Животных бить возможно впрок. Они представляют собой роскошную клавиатуру, Из которой можно извлекать аккорды". Со стен смотрели морды Животных, убитых во время перестрелки. Часы двигали свои стрелки. И не сдержав разбег ума, Сказал задумчивый Фома: Споем песенку о времени, которую мы поем всегда". Поворачивая ввысь Андромеду и Коня, Над землею поднялись Кучи звездного огня. Год за годом, день за днем Звездным мы горим огнем, Плачем мы, созвездий дети, Тянем руки к Андромеде И уходим навсегда, Увидавши, как в трубе Легкий ток из чаши А Тихо льется в чашу Бе.

Как будто маленький собор, Висящий крепко на гвозде, Часы кричали с давних пер, Как надо двигаться звезде. Бездонный времени сундук, Часы -- творенье адских рук! И все это прекрасно понимая, Сказал Фома, родиться мысли помогая: Блестела женщина своим чугунным тазом. Мясных растений городок Пересекал воды поток.

Славные ножные латы - Предмет - World of Warcraft

И, обнаженные, слагались В ладошки длинные листы, И жилы нижние купались Среди химической воды. Имейте все в виду: Часы стучат, и я сейчас уйду". И все в дыму стоят, как боги, И шепчут, грозные: И все растенья припадают К стеклу, похожему на клей, И с удивленьем наблюдают Могилу разума людей. У нас варенья полон чан. К о р н е е в Среди посуд я различаю Прекрасный чайник англичан. А г а ф о н о в Твой глаз, Корнеев, навострился, Ты видишь Англии фарфор.

Он в нашей келье появился Еще совсем с недавних пор. Мне подарил его мой друг Открыв с посудою сундук. К о р н е е в Невероятна речь твоя, Приятель сердца Агафонов! Ужель могу поверить я: Предмет, достойный Пантеонов, Роскошный Англии призрак, Который видом тешит зрак, Жжет душу, разум просветляет, Больных к художеству склоняет, Засохшим сердце веселит, А сам сияет и горит, - Ужель такой предмет высокий, Достойный лучшего венца, Отныне в хижине убогой Травою лечит мудреца?

Предмет, достойный лучших мест, Стоит, наполненный отравой, Где Агафонов кашу ест! Властитель Англии туманной, Его поставивши в углу, Сидел бы весь благоуханный, Шепча посуде похвалу. Наследник пышною особой При нем ходил бы, сняв сапог, И в виде милости особой Его за носик трогать.

И вдруг такие небылицы! В простую хижину упав, Сей чайник носит нам водицы, Хотя не князь ты и не граф. А г а ф о н о в Среди различных лицедеев Я слышал множество похвал, Но от тебы, мой друг Корнеев, Таких речей не ожидал.

Ты судишь, право, как лунатик, Ты весь от страсти изнемог, И жила вздулась, как канатик, Обезобразив твой висок. Ужели чайник есть причина? На что он мне! К о р н е е в Благодарю тебя, мужчина. Теперь спокоен я.

Я все еще рыдаю. Уходит А г а ф о н о в Я духом в воздухе летаю, Я телом в келейке лежу И чайник снова в келью приглашу. К о р н е е в входит Возьми обратно этот чайник, Он ненавистен мне навек: Я был премудрости начальник, А стал пропащий человек. А г а ф о н о в обнимая его Хвала тебе, мой друг Корнеев, Ты чайник духом победил.

Итак, бери его скорее: Я дарю тебе его изо всех сил. З м е я Премудрый волк, уму непостижим Тот мир, который неподвижен. И так же просто мы бежим, Как вылетает дым из хижин. В о л к Понять нетрудно твой ответ. Куда как слаб рассудок змея! Ты от себя бежишь, мой свет, В движенье правду разумея. З м е я Я вижу, ты идеалист. Кукушка, песенку построя На двух тонах дитя простое! Поет внутри высоких рощ.

При солнце льется ясный дождь, Течет вода две-три минуты, Крестьяне бегают разуты, Потом опять сияет свет, Дождь миновал, и капель. Открой мне смысл картины. З м е я Иди, с волками побеседуй, Они дадут тебе отчет, Зачем вода с небес течет.

В о л к Отлично. Я пойду к волкам. Течет вода по их бокам. Вода, как матушка, поет, Когда на нас тихонько льет. Природа в стройном сарафане, Главою в солнце упершись, Весь день играет на органе. Или, когда угрюм орган, На небе слышен барабан, И войско туч пудов на двести Лежит вверху на каждом месте, Когда могучих вод поток Сшибает с ног лесного зверя, - Самим себе еще не веря, Мы называем это: Бык гуляет аккуратный, Чуть качая животом.

Дремлет кот на белом стуле, Под окошком вьются гули, Бродит тетя Мариули, Звонко хлопая ведром. Сепаратор, бог чухонский, Масла розовый король! Укроти свой топот конский, Полюбить тебя позволь. Дай мне два кувшина сливок, Дай сметаны полведра, Чтобы пел я возле ивок Вплоть до самого утра!

Маслодельни легкий стук, Масла маленький сундук, Что стучишь ты возле пашен, Там, где бык гуляет, важен, Что играешь возле ив, Стенку набок наклонив? Спой мне, тетя Мариули, Песню легкую, как сон! Все животные заснули, Месяц в небо унесен. Безобразный, конопатый, Словно толстый херувим, Дремлет дядя Волохатый Перед домиком твоим.

Лишь на улице глухой Слышу: Их глаза, как телескопики, Смотрели прямо. Люди ползали, как клопики, Источники вились. Мышь бежала возле пашен, Птица падала на мышь. Трупик, вмиг обезображен, Убираем был в камыш. В камышах сидела птица, Мышку пальцами рвала, Изо рта ее водица Струйкой на землю текла.

И сдвигая телескопики Своих потухших глаз, Птица думала. На холмике Катился тарантас. Тарантас бежал по полю, В тарантасе я сидел И своих несчастий долю Тоже на сердце имел. Там, где море-каурма, Словно идол, ходит вал. Словно череп, безволос, Как червяк подземный, бел, Человек, расправив хвост, Перед волнами сидел.

Разворачивая ладони, Словно белые блины, Он качался на попоне Всем хребтом своей спины. Каждый маленький сустав Был распарен и раздут. Море телом исхлестав, Человек купался. Море телом просверлив, Человек нырял на дно. Словно идол, шел прилив, Заслоняя дна пятно. Человек, как гусь, как рак, Носом радостно трубя, Покидая дна овраг, Шел, бородку теребя. Он размахивал хвостом, Он притоптывал ногой И кружился колесом, Безволосый и нагой. А на жареной спине. Над безумцем хохоча, Инфузории одне Ели кожу лихача.

Осеняли наши домы Жезлы, кубки и колеса. В чердаках визжали кошки, Грохотали телескопы. Но машина круглым глазом В небе бегала напрасно: Все квадраты улетали, Исчезали жезлы, кубки. Только маленькая птичка Между солнцем и луною В дырке облака сидела, Во все горло песню пела: Как звезда, царица мух Над болотом пролетает. Бьется крылышком отвесным Остов тела, обнажен, На груди пентакль чудесный Весь в лучах изображен.

На груди пентакль печальный Между двух прозрачных крыл, Словно знак первоначальный Неразгаданных могил. Есть в болоте странный мох, Тонок, розов, многоног, Весь прозрачный, чуть живой, Презираемый травой.

Сирота, чудесный житель Удаленных бедных мест. Это он сулит обитель Мухе, реющей окрест. Муха, вся стуча крыламя. Мускул грудки развернув, Опускается кругами На болота влажный туф. Если ты, мечтой томим, Знаешь слово Элоим, Муху странную бери, Муху в банку посади, С банкой по полю ходи. Если муха чуть шумит -- Под ногою медь лежит. Если усиком ведет -- К серебру тебя зовет. Если хлопает крылом -- Под ногами злата ком. Меркнет дух мой, замирает Между сосен и полей.

Спят печальные болота, Шевелятся корни трав. На кладбище стонет кто-то Телом к холмику припав. Кто-то стонет, кто-то плачет, Льются звезды с высоты.

Вот уж мох вдали маячит. Муха, муха, где же ты? Соединив безумие с умом, Среди пустынных смыслов мы построим дом - Училище миров, неведомых доселе. Поэзия есть мысль, устроенная в теле. Она течет, незримая, в воде - Мы воду воспоем усердными трудами. Она горит в полуночной звезде - Звезда, как полымя, бушует перед нами. Тревожный сон коров и беглый разум птиц Пусть смотрят из твоих диковинных страниц.

Деревья пусть поют и страшным разговором Пугает бык людей, тот самый бык, в котором Заключено безмолвие миров, Соединенных с нами крепкой связью. Побит камнями и закидан грязью, Будь терпелив. И помни каждый миг: Коль музыки коснешься чутким ухом, Разрушится твой дом и, ревностный к наукам.

Над нами посмеется ученик. Мы машиной воду роем. На трубе Чималыгопока Мы играем в окна мира: Под волнами спит глубоко Башен стройная порфира. В страшном блеске орихалка Город солнца и числа Спит, и буря, как весталка, -- Буря волны принесла. Где легла твоя утроба, Умер город Посейдон.

Чуден вид его и страшен: Рыбой съедены до пят, Из больших окошек башен Люди длинные глядят. Человек, носим волною, Едет книзу головою. Осьминог сосет ребенка, Только влас висит коронка.

Рыба, пухлая, как мох, Вкруг колонны ловит блох. И над круглыми домами, Над фигурами из бронзы, Над могилами науки, Пирамидами владыки -- Только море, только сон, Только неба синий тон. Как корабли ,уходящие в дальнее плавание, Младенцы имеют полную оснастку органов: Это теперь пригодится, это -.

Горы живого сложного мяса Мы кладем на руки человечества. Вы, плотники, ученые леса, Вы, каменщики, строители хижин, Вы, живописцы, покрывающие стены Загадочными фигурами нашей истории, Откройте младенцам глаза, Развяжите уши, И толкните неопытный разум На первые подвиги.

П л о т н и к и Мы, плотники, ученые леса, Математики жизни деревьев, Построим младенцам огромные колыбели На крепких дубовых ногах. Великие мореходы Получат кроватки из клена: Строение кленовых волокон Подобно морскому прибою.

Ткачам, инженерам одежды, Прилична кровать из чинара: Чинар - это дерево-ткач, Плетущий себя. Ясень, На котором продолговатые облака, Будет учителем в небо полетов. Черные полосы лиственниц Научат строительству рельсов. Груша и липа - Наставницы маленьких девочек. Дерево моа похоже на мед - Пчеловодов учитель. Туя, крупы властелинша - Урок земледельцу. Бурый орех, как земля, - Землекопу помощник.

Учит каменья тесать И дома возводить - палисандра. Черное дерево - это металла двойник, Свет кузнецам, Воспитанье вождям и солдатам. Ж и в о п и с ц ы Мы нарисуем фигурки зверей И сцены из жизни растений. Мы нарисуем пляску верблюдов В могучих песках Самарканда, Та где зеркальная чаша Бежит за движением солнца. Мы нарисуем Историю новых растений. Дети простых садоводов, Стали они словно бомбы. Первое их пробужденье Мы не забудем - Час, когда в ножке листа Обозначился мускул, В теле картошки Зачаток мозгов появился И кукурузы глазок Открылся на кончике стебля.

Злаков войну нарисуем мы, Битву овса с воробьями - День, когда птичка упала, Сраженная листьев ударом. Вот что нарисуем мы На наших картинах. Тот, кто увидит их раз, Не забудет до гроба. К а м е н щ и к и Мы поставим на улице сто изваяний. Из алебастра сделанные люди, У которых отпилены черепные крышки. Мозг исчез, А в дыры стеклянных глазниц Натекла дождевая вода, И в ней купаются голуби, - Сто безголовых героев Будут стоять перед миром, Держа в руках окончанья своих черепов.

Каменные шляпы Сняли они со своих черепов, Как бы приветствуя будущее! Сто наблюдателей жизни животных Согласились отдать свой мозг И переложить его В черепные коробки ослов, Чтобы сияло Животных разумное царство. Вот добровольная Расплата человечества Со своими рабами!

Лучшая жертва, Которую видели звезды! Пусть же подобье героев Отныне стоит перед миром младенцев. Маленькие граждане мира Будут играть У каменных ног истуканов, Будут бросать в черепа мудрецов Гладкие камешки-гальки, Бульканье вод будут слушать И разговоры голубок, В каменной пазухе мира Жуков находить и кузнечиков.

Жуки с неподвижными крыльями, Зародыши славных Сократов, Катают хлебные шарики, Чтобы сделаться умными. Кузнечики - это часы насекомых, Считают течение времени, Сколько кому осталось Свой ум развивать И когда передать его детям. Так, путешествуя Из одного тела в другое, Вырастает таинственный разум. Время кузнечика и пространство жука - Вот младенчество мира. Ж е н щ и н ы Ваши слова достойны уважения, Плотники, Живописцы и каменщики!

Ныне заложена первая Школа Жуков. Отдыхающие крестьяне Толпа высоких мужиков Сидела важно на бревне. Обычай жизни был таков, Досуги, милые вдвойне. Царя ли свергнут или разом Скотину волк на поле съест, Они сидят, гуторя басом, Про то да се узнав окрест. Иногда во тьме ночной Приносят длинную гармошку, Извлекают резкие продолжительные звуки И на травке молодой Скачут страшными прыжками, Взявшись за руки, толпой. Вот толпа несется, воет, Слышен запах потной кожи, Музыканты рожи строят, На чертей весьма похожи.

В громе, давке, кувырканье "Эх, пошла! Многоногий пляшет ком, Воет, стонет, веселится. Но старцы сумрачной толпой Сидят на бревнах меж домами, И лунный свет, виясь столбами, Висит над ними как живой. Тогда, привязанные к хатам, Они глядят на этот мир, Обсуждают, что такое атом, Каков над воздухом эфир.

И скажет кто-нибудь, печалясь, Что мы, пожалуй, не цари, Что наверху плывут, качаясь, Миров иные кубари. Гром мечут, искры составляют, Живых растеньями питают, А мы, приклеены к земле, Сидим, как птенчики в дупле. Тогда крестьяне, созерцая Природы стройные холмы, Сидят, задумчиво мерцая Глазами страшной старины. Иной жуков наловит в шапку, Глядит, внимателен и тих, Какие есть у тварей лапки, Какие крылышки у. Иной первоначальный астроном Слагает из бересты телескоп, И ворон с каменным крылом Стоит на крыше, словно поп.

А на вершинах Зодиака, Где слышен музыки орган, Двенадцать люстр плывут из мрака, Составив круглый караван. И мы под ними, как малютки, Сидим, считая день за днем, И, в кучу складывая сутки, Весь месяц в люстру отдаем. На бессильные фигурки существительных Кидаются лошади прилагательных, Косматые всадники Преследуют конницу глаголов, И снаряды междометий Рвутся над головами, Как сигнальные ракеты. В башне Синтаксис -- разбой. Европа сознания В пожаре восстания.

Невзирая на пушки врагов, Стреляющие разбитыми буквами, Боевые слоны подсознания Вылезают и топчутся, Словно исполинские малютки. Но вот, с рождения не евши, Они бросаются в таинственные бреши И с человечьими фигурками в зубах Счастливо поднимаются на задние ноги. Они стоят, приветствуя веселым воем Все, что захвачено разбоем. Маленькие глазки слонов Наполнены смехом и радостью.

Пушки замолкли, крови покушав, Синтаксис домики строит не те, Мир в неуклюжей стоит красоте. Деревьев отброшены старые правила, На новую землю их битва направила. Они разговаривают, пишут сочинения, Весь мир неуклюжего полон значения! Волк вместо разбитой морды Приделал себе человечье лицо, Вытащил флейту, играет без слов Первую песню военных слонов. Поэзия, сраженье проиграв, Стоит в растерзанной короне. Рушились башен столетних Монбланы, Где цифры сияли, как будто полканы, Где меч силлогизма горел и сверкал, Проверенный чистым рассудком.

Сражение он проиграл Во славу иным прибауткам! Поэзия в великой муке Ломает бешеные руки, Клянет весь мир, Себя зарезать хочет, То, как безумная, хохочет, То в поле бросится, то вдруг Лежит в пыли, имея много мук.

На самом деле, как могло случиться, Что пала древняя столица? Весь мир к поэзии привык, Все было так понятно. В порядке конница стояла, На пушках цифры малевала, И на знаменах слово Ум Кивало всем, как добрый кум. И вдруг какие-то слоны, И все перевернулось! Поэзия начинает приглядываться, Изучать движение новых фигур, Она начинает понимать красоту неуклюжести, Красоту слона, выброшенного преисподней. В пыли Цветут растения земли, И слон, рассудком приручаем, Ест пироги и запивает чаем.

То Мужик неторопливый Сквозь очки уставил глаз. Белых Житниц отделенья Поднимались в отдаленье, Сквозь окошко хлеб глядел, В загородке конь сидел. Тут природа вся валялась В страшном диком беспорядке: Кой-где дерево шаталось Там реки струилась прядка. Тут стояли две-три хаты Над безумным ручейком Идет медведь продолговатый Как-то поздним вечерком. А над ним, на небе тихом, Безобразный и большой, Журавель летает с гиком, Потрясая головой. Из клюва развевался свиток, Где было сказано: Мужик гладил конец бороды.

Вдоль по хижинам сверкают Маленькие ночники. Крестьяне, храбростью дыша, Собираются в кружок, Обсуждают, где душа? Или только порошок Остается после смерти? Или только газ вонючий?

Скворешниц розовые жерди Поднялись над ними тучей. Крестьяне мрачны и обуты В большие валенки судьбы, Сидят.

Усы у них раздуты На верху большой губы. Также шапки выделялись В виде толстых колпаков. Собаки пышные валялась Среди хозяйских сапогов. Мужик суровый, точно туча, Держал кувшинчик молока. Когда, паша семейную десятину, Иду, подобен исполину, Гляжу-гляжу, а предо мной Все кто-то движется толпой.

Дух животный, -- Сказал в ответ ему старик, - Живет меж нами, как бесплотный Жилец развалин дорогих. Ныне, братцы, вся природа Как развалина какая!

Животных уж не та порода Живет меж нами, но другая". Поверь, что я во многих битвах На скакуне носился, лих, Но никогда не знал молитвы И страшных ужасов твоих. Природа ничего не понимает И ей довериться нельзя". Вся природа есть обитель. Вы, мужики, живя в миру, Любите свою избу, Я ж природы конуру Вместо дома изберу. Некоторые движения коровы Для меня ясней, чем ваши. Вы ж, с рожденья нездоровы, Не понимаете простого даже". Скажи по истине, по духу, Живет ли мертвецов душа?

Лишь старуха Сидела, спицами кружа. Деревня, хлев напоминая, Вокруг беседы поднялась: Там угол высился сарая, Тут чье-то дерево валялось. Сквозь бревна тучные избенок Мерцали панцири заслонок, Светились печи, как кубы, С квадратным выступом трубы.

Шесты таинственные зыбок Хрипели, как пустая кость. Младенцы спали без улыбок, Блохами съедены насквозь. Иной мужик, согнувшись в печке, Свирепо мылся из ведерка, Другой коню чинил уздечки А третий кремнем в камень щелкал. И вправду, ночь, как будто мать, Деревню ветерком качала. Петел, сидя на березе, Уж двенадцать раз пропел. Скоро, ножки отморозя, Он вспорхнул и улетел. А душа пресветлой ручкой Машет нам издалека.

Вся она как будто тучка, Платье вроде как река. Своими нежными глазами Все глядит она, глядит, А тело, съедено червями, В черном домике лежит.

Я такая же, как вы, Только меньше стали груди да прическа из травы. Меня, милую, берите, Скучно мне лежать. Хоть со мной поговорите, Поговорите хоть со мной! Она, как столбичек, плыла С могилки прямо на меня И, верю, на тот свет звала, Тонкой ручкою маня.

Только я вбежал во двор, Она на столбик налетела И сгинула. Послушайте, крестьяне, Мое простое объясненье. Вы знаете, я был на поле брани, Носился, лих, под пули пенье. Теперь же я скажу иначе, Предмета нашего касаясь: Частицы фосфора маячат, Из могилы испаряясь. Влекомый воздуха теченьем, Столбик фосфора несется Повсюду, но за исключеньем Того случая, когда о твердое разобьется. Видите, как все это просто! Скворешниц розовых оглобли Поднялись над ними тучей.

Догорали ночники, В школе спали ученики. Одна учительница тихо Смотрела в глубь седых полей, Где ночь плясала, как шутиха, Где плавал запах тополей, Где смутные тела животных Сидели, наполняя хлев, И разговор вели свободный, Душой природы овладев.

Как понять мое сомненье? Как унять мою тревогу? Кажется, без потрясенья День прошел, и слава Богу! Однако тут не все так. На мне печаль как бы хомут. На дно коровьего погоста, Как видно, скоро повезут.

Там даже не построены могилы: Корова мертвая наброшена На кости рваные овечек; Подале, осердясь на коршуна, Собака чей-то труп калечит. Кой-где копыто, дотлевая, Дает питание растенью, И череп сорванный седлает Червяк, сопутствуя гниенью. Частицы шкурки и состав орбиты Тут же все лежат-лежат, Лишь капельки росы, налиты На них, сияют и дрожат.

Жизни горькая основа Смертным более нужна. В моем черепе продолговатом Мозг лежит, как длинный студень. В своем домике покатом Он совсем не жалкий трутень. Вы напрасно думаете Что я мыслить не умею, Если палкой меня дуете, Нацепив шлею на шею. Мужик, меня ногами обхватив, Скачет, страшно дерясь кнутом, И я скачу, хоть некрасив, Хватая воздух жадным ртом. Кругом природа погибает, Мир качается, убог, Цветы, плача, умирают, Сметены ударом ног.

Иной, почувствовав ушиб, Закроет глазка и приляжет, А на спине моей мужик, Как страшный Бог, Руками и ногами машет. Когда же, в стойло заключен, Стою, устал и удручен, Сознанья бледное окно Мне открывается.

И вот, от боли раскорячен, Я слышу: То зверь трепещет, предназначен Вращать систему колеса. Молю, откройте, откройте, друзья, Ужели все люди над нами князья? Все окаменело, Охвачено сознаньем грубым. Животных составное тело Имело сходство с бедным трупом. Фонарь, наполнен керосином, Качал страдальческим огнем, Таким дрожащим и старинным, Что все сливал с небытием. Как дети хмурые страданья, Толпой теснилися воспоминанья В мозгу настойчивых животных, И раскололся мир двойной, И за обломком тканей плотных Простор открылся голубой.

Кто он, жалкий, весь в коростах, Полусъеденный, забытый, Житель бедного погоста, Грязным венчиком покрытый? Вкруг него томятся ночи, Руки бледные закинув, Вкруг него цветы бормочут В погребальных паутинах. Вкруг него, невидны людям, Но Нетленны, как дубы, Возвышаются умные свидетели его жизни -- Доски Судьбы.

И все читают стройными глазами Домыслы странного трупа, И мир животный с небесами Тут примирен прекрасно-глупо.

И сотни-сотни лет пройдут, И внуки наши будут хилы, Но и они покой найдут На берегах такой могилы. Так человек, отпав от века, Зарытый в новгородский ил, Прекрасный образ человека В душе природы заронил".

Не в силах верить, все молчали. Конь грезил, выпятив губу. И ночь плясала, как в начале, Шутихой с крыши на трубу. Грянул свет, И шар поднялся величавый, И птицы пели над дубравой - Ночных свидетели бесед. Монеты с головами королей Храня в тяжелых сундуках, Кулак гнездился средь людей, Всегда испытывая страх. И рядом с ним гнездились боги В своих задумчивых божницах.

Лохматы, немощны, двуноги, В коронах, латах, власяницах, С большими необыкновенными бородами, Они глядели из-за стекол Там, где кулак, крестясь руками, Поклоны медленные кокал. А время кое-как несется И вниз по берегу бежит. Природа жалкий сок пускает, Растенья полны тишиной. Лениво злак произрастает, Короткий, немощный, слепой. Земля, нуждаясь в крепкой соли, Кричит ему: Ему приятно истребленье Того, что будущего знаки.

Итак, предавшись утомленью, Едва стоят, скучая злаки. Кулак, владыка батраков, Сидел, богатством возвеличен, И мир его, эгоцентричен, Был выше многих облаков.

А ночь, крылами шевеля, Как ведьма, бегает по крыше, То ветер пустит на поля, То притаится и не дышит, То, ставню выдернув из окон, Кричит "Вставай, проклятый ворон! Идет над миром ураган, Держи его, хватай руками, Расставляй проволочные загражденья, Иначе вместе с потрохами Умрешь и будешь без движенья! Сквозь битвы, громы и труды Я вижу ток большой воды, Днепр виден мне, в бетон зашитый, Огнями залитый Кавказ, Железный конь привозит жито, Чугунный вол привозит квас.

Рычаг плугов и копья борон Вздымают почву сотен лет, И ты пред нею, старый ворон, Отныне призван на ответ! И слышен голос был солдата, И скрип дверей, и через час Одна фигура, бородата, Уже отъехала от. Изгнанник мира и скупец Сидел и слушал бубенец, С избою мысленно прощался, Как пьяный на возу начался.

И ночь, строительница дня, Уже решительно и смело, Как ведьма, с крыши полетела, Телегу в пропасть наклоня. Ночь гремела самодуркой, Все к чертям летело, к черту. Волн, ударен штукатуркой, Несся, плача, пряча морду. Вепрь, муха, все собранье Птиц повыдернуто с сосен, "Ах, -- кричало, -- наказанье!

Этот ветер нам несносен! Он лицо свое больное Нес на вытянутых лапах. Так, скажу, проклятый ветер Дул, как будто рвался порох! Вот каков был русский север, Где деревья без подпорок. Солдат Слышу бури страшный шум, Слышу ветра дикий вой, Но привычный знает ум: Тут не черт, не домовой, Тут не демон, не русалка, Не бирюк, не лешачиха, Но простых деревьев свалка. После бури будет тихо.

Предки Это вовсе неизвестно, Хотя мысль твоя понятна. Только ты, дитя рассудка, От рожденья нездоров, Полагаешь -- это шутка Столкновения ветров.

Солдат Предки, полно вам, отстаньте! Вы, проклятые кроты, Землю трогать перестаньте, Открывая ваши рты. Непонятным наказаньем Вы готовы мне грозить.